Дело о бисерной сумочке

На левом берегу Сухоны, там, где река делает широкий изгиб, а город поднимается над водой каменными стенами, раскинулось Соборное дворище. Это не просто площадь. Это сердце Великого Устюга, его архитектурное лицо и духовный центр. Шесть храмов, колокольня, архиерейский дом — всё это стоит на месте древнего детинца, где когда-то начинался город.История Соборного дворища уходит в глубину веков. Первый деревянный храм появился здесь ещё в середине XII века. С тех пор огонь и время не раз испытывали это место на прочность. Успенский собор, главный храм ансамбля, горел семь раз — и каждый раз его отстраивали заново. В 1554–1558 годах на месте деревянного храма поднялся каменный, но и его не пощадили пожары. В 1631 году огонь уничтожил здание и внутреннее убранство. Собор освятили заново в 1622 году, а коренная перестройка всего комплекса началась в 1619-м.Сегодня Соборное дворище — это ансамбль XVII–XIX веков. В его центре — пятиглавый Успенский собор, построенный по образцу храма Московского Кремля. Его украшает барочный резной иконостас. Рядом — собор Прокопия Праведного, созданный местным мастером Петром Дмитриевым Котельниковым. Это второй по значению храм комплекса, ставший соборным в 1683 году.Святитель Прокопий — небесный покровитель Великого Устюга. Он родился в XIII веке в Германии, принял православие и стал юродивым. Устюжане не сразу приняли странного бродягу, который поселился возле Соборного дворища и проводил всё время в молитвах. Но именно он, по преданию, спас город от гибели. Однажды Прокопий увидел, как к Великому Устюгу приближается каменная туча, грозившая разрушить всё живое. Он начал молиться, и туча отступила. Огромные валуны упали в 20 километрах от города, в лесу у ручья.

Сегодня Прокопьевский собор — кафедральный собор Великого Устюга. Здесь совершал всенощное бдение Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. А на стене храма — уникальная икона с изображением святого Прокопия Праведного.
Соборное дворище — это не только храмы. Это Архиерейский дом, построенный в 1690 году, с церковью святителя Алексия Московского. Это Богоявленская церковь. Это Иоанновский собор. Каждое здание — часть единого замысла, каменная летопись, в которой записаны имена мастеров, пожары, войны и молитвы.Приезжайте в Великий Устюг. Поднимитесь на берег Сухоны. Остановитесь перед Соборным дворищем. Посмотрите на купола, на колокольню, на стены, которые помнят Прокопия и его молитву.Не нужно искать чудес — они уже здесь.

На всем белом свете не было человека менее счастливого, чем Николай Розанов.Судите сами. Маменька умерла, когда Николай был еще младенцем, а батенька несколько лет назад все фамильное богатство изволил в карты проиграть-с, после чего и сам скончался. Пришлось Николаю, благородному человеку, выходить на службу. Николай в общем-то не жаловался: идея работать в Полицейском Управлении родного Устюга ему нравилась, он с детства хотел людей спасать да злодеев ловить. Но пока, будучи простым камер-юнкером, приходилось только бумажки из кабинета в кабинет переносить, да копейки до следующей зарплаты считать.

Поэтому денег на теплое пальто у Николая не было, приходилось кутаться в легкий продуваемый плащ. А на дворе не май месяц — дело шло к Рождеству и Новому году, и декабрь, типично для этих северных мест, выдался морозным, снежным и ветреным, так что Николай, пригибая голову и прижимая к себе легонькую серую фуражку, спешил сквозь ветер, холод и метель на долгожданное свидание.Но у заснеженного берега Сухоны никого не было. Варенька, милая Варенька, не пришла на их первое свидание. Николай замедлил шаг, разочарованный новым испытанием судьбы, как вдруг яркое пятно зацепило его взгляд и Николай замедлил шаг, чувствуя, как сжимается в груди сердце.Рядом с резной лавочкой, их оговоренном местом встречи, Вареньки и вправду не было. Но на снегу, в нескольких шагах от нее, лежала знакомая бисерная сумочка нежно-голубого цвета, испачканная с краю красным.

Николай замер. Ветер хлестнул по лицу, но он не почувствовал холода. Только сердце — тук-тук-тук — отдавало в висках. Он осторожно поднял сумочку, будто боясь, что она на него набросится. В нос ударил резкий запах чернил. Николай, чувствуя себя детективом из тех английских газет, поднес сумочку к лицу: пятно было тёмно-красным, но не алым. Скорее бурым, с фиолетовым отливом. Николай коснулся пятна и растер красный между пальцами. Он оставил на коже липкий, чернильный след.Тушь.Он выдохнул. Не кровь. Стало легче, но не понятнее. Где же милая Варенька?Николай подошел ближе к лавочке и заметил дорожку из капель красной туши на белом снегу, ведущую вверх по улице, исчезая за поворотом.Николай устремился вверх по улице, почти переходя на бег. Мимо обледеневшего пруда, мимо покрытых инеем берез, мимо покосившихся заборов. Улицы Великого Устюга в декабре пустынны. Только ветер с реки поднимает белые облака пороши да где-то далеко лает собака.Соборное дворище встретило его тишиной. Шесть храмов, колокольня, Архиерейский дом — всё это поднималось над Сухоной, как каменная крепость. Маленькие капли красной туши становились все реже и реже, пока не прекратились совсем. Николай разочарованно обошёл Успенский собор. Заглянул за колокольню. Никого. Он уже хотел уйти, как вдруг заметил за Архиерейским домом знакомую фигуру.

Варенька стояла перед мольбертом, держа в руке тонкую кисть.Она была так увлечена, что не слышала шагов.Николай подошёл ближе и тихо заглянул через плечо. На холсте был собор. Тот самый Успенский собор, что он только что обошёл. Только на картине он горел. Красные языки пламени лизали стены, купола тонули в дыму. А сквозь огонь проступали очертания нового собора, белого и непоколебимого, словно его и не трогало огромное пепелище рядом.— Варенька, — позвал он.Она вздрогнула и обернулась. На щеке — мазок красной краски. На пальцах — тушь. А рядом, на земле, лежала открытая баночка красной туши.— Ах, это вы, — сказала она радостно, — Я надеялась, что вы меня найдете. И вы не подвели!— Что случилось? — Николай показал ей бисерную сумочку, — Я нашёл её у пруда. Подумал… плохое подумал.Варенька посмотрела на сумочку, потом на него, и вдруг рассмеялась. Звонко, легко, как смеются только те, кто не знает беды.— Ах, это! Тушь разлилась, а тряпки не было. Вот и… — Она пожала плечами. — Глупо, да?— Глупо, — согласился он. — Но я рад.— Чему?— Видеть вас.Варенька улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что Николай забыл про холод, про ветер, про прохудившийся плащ.

— Зачем вы рисуете пожар? Собор же цел.— Потому что этот собор горел семь раз, — сказала она, — Семь! И каждый раз его отстраивали заново. Он, сейчас такой светлый и прекрасный, в прошлом целых семь раз восставал из пепелища, как феникс. Разве это не удивительно?Николай смотрел на картину. И на этот раз ему показалось, что он видит не просто изображение горящих стен и крыши, а свою жизнь, такую же трагически погибающую в огне постоянных неудач.— Знаете, — сказала Варенька тихо, и глаза ее блестели в полумраке наступающих сумерек, — всё кончается. И это величайшее горе. Но всё также начинается. И это — величайшее счастье.Николай молчал. Он думал о своей жизни. Он видел столько финалов: смерть матери, смерть отца, конец надежд. А если посмотреть шире? Может, и там, в будущем, его ждет новое начало?Они просидели на берегу до сумерек. Варенька рисовала. Николай смотрел. Над Соборным дворищем зажглись первые звёзды. Где-то вдалеке эхом отозвался удар колоколов. И в этом звоне было что-то такое, отчего на душе становилось спокойно.Николай проводил её до дома. У дверей она обернулась:— Николай, а вы правда думали, что со мной что-то случилось?— Думал, — признался он.— И что бы вы сделали?— Искал бы. Пока не нашёл.Варенька смотрела на него долго-долго своими большими карими глазами. Потом улыбнулась и скрылась за дверью.Николай шёл домой по тёмным улицам Великого Устюга и впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо. Впереди — служба. Впереди — мечта. Впереди — Варенька.А над Соборным дворищем всё ещё звонил колокол. И его звон, казалось, говорил: здесь, под этими куполами, всё возможно. Даже казавшееся таким невозможным счастье.